fashion / cinema looks
S home
18+
Cover

ОБЛИКИ СМЕРТИ

Героини, примеряющие на себя меланхолию, рок, погибель и всё то, что найдёт каждого в часы раздумий и под бледным светом луны. На диалог со старухой с косой – в подобающем виде.

Delimeter

Анна Стельмах

Текст

Илья Це

Иллюстрации

Кинематограф заставил картины любой степени изобразительной глубины ожить и разыгрывать в течение полутора часов несколько стандартных сюжетов (Борхес утверждал, что их четыре, драматург Жорж Польти настаивал на тридцати шести). Пока не прибыл поезд братьев Люмьер, люди не так уж плохо жили: книги, театр, полотна великих художников – вот чем была фабрика грёз. Документ той славной эпохи – «Офелия» кисти англичанина Джона Милле. Не перенесшая смерти своего отца от рук возлюбленного Гамлета, прекрасная Офелия завершила свой век в реке, в тени дерев и под шорох травы. Над утопленницей и богатством обрамляющей её тело флоры собрался целый консилиум, препарировавший картину на символы и знаки: распавшийся венок Офелии был сплетён из цветов горя, неблагодарности и невинности, крапива напоминает о боли, ива оплакивает её любовь, розы эту любовь воспевают, а там, в кустах, никак сам череп спрятан. Офелия же, полная снизошедшего на неё в последние секунды жизни немного сладострастного счастья и смирения, уходит на дно, раскинув руки и обнимая на прощание этот мир. Эфемерно-тёмная элегия Милле спустя более полутора веков была «экранизирована» в одной рекламной кампании фотографа Паоло Роверси: четырёхминутный фильм о замершем в воде теле, над которым порхают бабочки и клубится туман, может стать самым прекрасным, что вы увидели в жизни. Кинокамера оказалась способна улавливать и ретранслировать все оттенки тонкой эмоциональности. Образ спутницы мрака для переложения на язык кино так фактурен и тонок, что хочется избежать персон, подобных Мортише Адамс, как чего-то слишком явно претендующего на место среди героинь нашего обзора. В отобранных нами фильмах тревожные, возвышенные и душераздирающие переживания обнаруживаются даже в складках платьев, и дело не ограничивается нарядами времён Ренессанса и чумы. В одном случае обладательницы этих платьев оказываются вампирами и прочими сверхъестественными сущностями, претендующими на звание иконы декаданса. Во втором – так красивы и так ужасающи, что «глаза, как звёзды, вырвет из орбит». От третьих становится жутко, как от порывов ветра в замке Удольфо. Четвёртые, с суровым ликом и в нарядах из парчи, чёрной кожи, бархата, тяжёлого кружева, лишают тебя покоя и торжественного выражения лица. И в каждом случае их обольстительному мистицизму сопротивляться невозможно.

 

В прошлом году в Мариенбаде/L'année dernière à Marienbad, 1961, реж. Ален Рене

Любой, сталкиваясь с призрачными нарядами актрисы Дельфин Сейриг, безуспешно ломает копья об её образ: Эвридика ли, полубезумная ли, видение или душа в чистилище? Нечто мифологическое в героине определённо есть, как и у каждой, с головы до ног одетой в чёрные перья или кружево. Её наряды, как и весь фильм, существуют вне пространства и времени – недаром же большинство из платьев созданы бессмертной Коко Шанель. Персонаж Сейриг – это коротко стриженная Луиза Брукс из «Ящика Пандоры», порочное дитя регтайма из 1920-х, примеряющая лаконичные и элегантные платья 1960-х. Бэкграунд при том далеко не нейтральный: помпезные сады и интерьеры неизвестного замка выполнены в стиле позднего барокко и рококо, наилучшим образом подчёркивая роскошную расслабленность Chanel. По саду, не отбрасывающему теней, героиня А передвигается в дымке бледного тюля и шифона, и, чуть зависая над землёй, кажется призраком, двести лет бродящим среди гостей шато. Тем большим контрастом представляется одна из сцен на балконе, в том самом мифическом кейпе из чёрных блёсток и перьев, обрамляющих лицо. Такие реальные горы kitten heels (некоторые, что примечательно, с контрастным носом), вываленных из шкафа, и аккуратные LBD-платья с кружевной отделкой, выбранные для ужина, на этом фоне выглядят чем-то совсем уж невероятными и загадочными.

 

Королева Марго/La reine Margot, 1994, реж. Патрис Шеро

Удачнейшая зарисовка образа Маргариты де Валуа (Изабель Аджани), чья свадьба с Генрихом Наваррским обернулась Варфоломеевской ночью. Говорили, что Марго не способна любить, и в её жилах течет кровь убийцы, а сама она на собственной же свадьбе появляется в кроваво-красном платье из роскошной парчи. Носит анахроничные наряды с открытыми плечами и соблазнительной шнуровкой, как подобает самой драматичной из героинь романов. Превращается из невесты в куртизанку, надевая жутковатую чёрную маску. Скользит между мёртвыми телами в окровавленном платье.

Delimeter
Марго никогда не проявит нарочитую изысканность, как иные дамы, не появится в накрахмаленном, белоснежном воротнике «фреза»; во всём её облике чувствуется подлинное благородство.

Мрачный ореол и белое платье в пятнах крови не испортят нежную красоту Аджани, а жемчужины и золотые звёздочки в волосах только подчеркнут.

 

Белоснежка/Blancanieves, 2012, реж. Пабло Берхер

Последние несколько лет показали, что эксплуатация Белоснежек уже изрядно поперёк горла, а вот их мачехи – неистощимая Ипокрена для художников по костюмам. Немая версия славна патриархальным бытом старой Испании и щедра на наряды главной злодейки. С одной стороны, кажется, что образ настолько вульгарен, что едва ли может оставить благоприятное впечатление о фильме, в котором он воплощён. С другой – что героиня Марибель Верду, которой разве что раздвоенного языка не хватает, очаровательна в своём чванстве, невежестве и одержимостью модой. Мысль о том, что ей представится возможность сменить скромный и невинный наряд медсестры на роскошные туалеты супруги тореро, вызывает самую милую коварную улыбочку на свете. Ей необыкновенно хорошо в шляпах с мёртвыми птицами, феминистских рубашках 1910-х с кожаными галстуками, БДСМ-костюмчиках – да в чём угодно, подчёркивающем аморальную и властную натуру. Она и в крови девственниц наверняка купается, раз за двадцать лет событий ленты ни капли не постарела. В злой мачехе нет ничего от матери Белоснежки, одетой в традиционные костюмы, и по максимуму от модных течений десятых и эпохи джаза. Море чёрного кружева в финале – воплощение разнузданности и декаданса.

 

Невеста была в трауре/La mariée était en noir, 1968, реж. Франсуа Трюффо

Впервые скользнув взглядом по главной героине, её можно счесть довольно пресной. Не так давно утратившая юность женщина в чёрном платье-футляре, просторном чёрном пальто, чёрных туфельках и с чёрным саквояжем – куда уж тривиальней. Но в следующем кадре из чёрного саквояжа она достанет ослепительно белое вечернее платье – в такую-то рань – и перед зрителем вдруг окажется сама La Grande Moreau. Жанна Моро в образе мстительной невесты, с неизменно угрюмым лицом и пронизывающим до мурашек взглядом. На тропе мести она меняет четырнадцать строгих и лаконичных платьев, неизменно от Pierre Cardin, неизменно подчёркивающих стройные ноги героини.

Delimeter
Кто знал, что в геометрии Pierre Cardin столько мрачной романтики и экспрессивности, а борьба чёрного и белого цвета в гардеробе – столь драматична?

Кардена и Моро связывало многое, его платья идеально струятся по её фигуре, будь то шифон или что-нибудь поплотней, как в случае с кожаной юбкой-карандаш, отлично подходящей убийце. Или в случае с платьем А-силуэта, достойным музы художника-авангардиста из 60-х, в котором чёрный цвет эффектно рассекает белый. Но даже они меркнут перед тем мрачным и гипнотизирующем нарядом, что дал название фильму. Невеста была в трауре: маленькое чёрное платье с кожаной каймой на подоле, кожаные перчатки до середины предплечья и густая чёрная вуаль.

 

Голод/The Hunger, 1983, реж. Тони Скотт

Мириам (Катрин Денёв), вампир, которой сотни сотен лет, фланирует по мрачному клубу под звуки Bela Lugosi's Dead группы Bauhaus, с ног до головы в чёрной коже и с Дэвидом Боуи под ручку. На заре нью-вейва и социопатических гардеробов ничего странного в том, чтобы расхаживать ночью в тёмных очках и пилотке из кожи не было, но сегодня это производит впечатление. А в элегантных костюмах Yves Saint-Laurent и с аккуратно уложенными волосами Катрин походит на роковых женщин из классических нуаров 40-х, но есть в ней ещё кое-что, куда более древнее и ускользающее. Иногда это можно заметить в ящерке, свернувшейся на воротнике, вуали, такой неуместной в медицинской лаборатории средь бела дня. Но больше всего в золотом анхе на груди, который тысячелетиями был символом вечной жизни, а в 80-х вдруг превратился в субкультурную побрякушку, и может даже статься, что именно из-за Мириам.