themes / art
S home
18+
Cover
Article_title

Работы современных художников смотрят на нас свысока, а мы отвечаем им самыми одухотворёнными позами и выражениями лиц. Втайне же мы ждём, что кто-нибудь осторожно тронет нас за плечо и вкрадчивым голосом попросит сделать лицо попроще.

Delimeter

Андрей Хабермас

Текст

Илья Це

Иллюстрации

Взрослым быть стыдно. Вряд ли это утверждение может быть доказано или опровергнуто, тем более что стыд – это скорее категория взрослых людей, которую нельзя полноценно применить к «миру детей». Да и будь этот стыд свойственен детям, они, вероятно, испытывали бы куда большие трудности, осваивая мир и предлагаемые им институты и технологии. Стыд, взрослость, фрустрация – вот что мы получаем, когда становимся совершеннолетними. Стыд – сомнительный козырь зрелости.

В мире современного искусства есть несколько характерных черт, которые могут быть отвратительны даже тем, кто вполне способен пережить зубные боли от неясности абстрактных изображений, зуд многосмыслицы и отсутствие твёрдой критической руки, что, сокращая пространство возможных ошибок, суровым отцовским жестом отметёт лишнее, оставив ценное и позволив публике испытать иллюзию наличия вкуса. Должно быть, одним из самых двусмысленных и постыдных знаков современного искусства стала фигура говорящего художника. Прежде немой, погружённый в поиски чего-то неуловимого, разглагольствовавший лишь с коллегами, художник был тем дурачком, которому приписывают и искренность, и простоту, и умильность неуклюжих диковатых манер. За этой метаморфозой от художника-дурачка к художнику-умничке стоит сложный экономический механизм, приводимый в движение исчерпанием изобразительных качеств изображаемого – искусство взрослеет, а публика начинает требовать «глубины», а не живописи. Идя на поводу у такой публики, пристыженный художник вынужден разговаривать не только своими работами, но вслух пороть откровенную чушь. С другой стороны, может ли быть чушью то, что говорит автор работы, оценённой в шесть миллионов долларов? Конечно, нет – всё, что говорят богатые и принадлежащие к истеблишменту люди, по определению очень важно, небезынтересно, оригинально, свежо и запоминается.

Ага.

 

В свободном мире элитарное, важное, большое, вульгарно глубокое и надуманно интеллектуальное искусство обязательно рождает своего антипода – искусство ироничное. Пока один художник млеет от придыханий и заломанных рук очередной богатой домохозяйки, другой обязательно захочет высмеять их обоих. И в этом не было бы ничего примечательного для нас, не начинайся почти любое новое течение в искусстве с ироничных насмешек над высоколобыми фетишами.

Дана Шутц иронизирует над всем. В отличие от многих, она не пытается назвать современное искусство и его публику дерьмом в открытую, и более того – она так не считает. Но на её картинах вы не увидите ничего знакомого – неправильный рисунок, редкие аллюзии и цитаты, неяркие краски, несовременные сдержанные размеры и герои, которые чихают и брызжут соплями, рожают старичков, лица которых как бы растут изо рта, или странных парней, у которых на носу складки со лба, а на лбу чёрные точки с крыльев носа… Больные дурацкие идиоты. Но эти гормонально-больные картины тщательно скрывают сложную живопись из мира многих измерений, где любые формы и цвета, проходя сквозь топологические тождества, способны обратиться прекраснейшими образцами классического искусства. Анализируя стратегии Шутц, невозможно не заметить невероятное мастерство, с каким она пишет своих комичных и отталкивающих персонажей, возвращающих в мир контемпорари требовательный жанр критического портрета.

Delimeter
Взрослое и серьёзное искусство – носит очки и не верит фантазиям. Финансы

Нью-Йорка и банки Берна куда ближе Джеффу Кунсу, чем вымышленный мир провинциального ребёнка, каким он сам был когда-то. Согласитесь, вы никогда не подумали бы, что мир современного искусства может предложить что-то детям? Представьте себе…

Такаши Мураками, создавший фабрику игрушек и живописи, уже давно готов к тому, что когда-нибудь трёхлетние наследники известных фамилий будут топать ногами в залах галерей и клянчить у родителей картину за семьсот тысяч долларов. Мистер Доб – похожий на Микки Мауса детский Иисус, мессия мира добрых цветочков, нестрашных монстров и понятных сюжетов любви, радости, простоты плоского пространства и бесконечных, раскрытых миру глаз и улыбок. При этом Мураками не опускается до низкого жанра комикса, он не пытается рассказывать связные истории про путешествия доброго существа на живом воздушном шаре-медузе. Заполненная работами Мураками галерея больше напоминает репортажные съёмки из мира, лишённого всего человеческого – секса, насилия, денег. Что самое неожиданное, так это бескрайний простор и воздух в его картинах-фоторепортажах. Вымышленное пространство, не сконцентрированное вокруг человеческой фигуры или разрешения формальных живописных проблем, разбавленное неясного назначения персонажами, позволяет ощутить себя почти так же свободно, как если бы вас попросту не было, или вы были цветочком.

Совсем уж крамолой выглядят работы Джорджа Кондо, который с фантастической простотой интерпретирует классическую модернистскую иконографию. Вечерние концерты импрессионистов, дымчатый и текучий сюрреализм и его любимый кубизм из священных коров превращаются в нечто откровенно придурочное, не сказать дебильное: сюрреалистический портрет в барочных цветах, где вместо текучего пениса – морковка с обмякшей ботвой; Пикассо с конструктором LEGO вместо лица; девочка с большими и сочными зубами под клоунским носом; феерически дурацкий морячок, который будто бы вынут из картин постимпрессионистов и вставлен в мультики пьяного Уолта Диснея… Целый парад образов, клише, цитат и аллюзий, выраженных буквалистски, будто бы неумело и ходульно.

Delimeter
Издеваясь над привычками публики к «нормальным художникам», он называет себя сорвиголовой, дельцом, рвачом и многими иными словами, старательно избегая опошленного слова «художник».

Предпочитая разговорам о живописи беседы о музыке и истории о том, как он спустил в казино очередную сотню тысяч долларов, под иронией и насмешкой Кондо прячет крайне трогательную любовь к живописи первой трети двадцатого века, которую – как ему видится – люди больше не способны ни понять, ни увидеть. Им нравится Кирико не потому, что они видят его смыслы, но потому, что фантазируют о доступности этих дорогих картин; не способные проникнуть в замыслы и новеллы Пикассо, они видят их плоско, но невероятно дорого, что так же становится предметом потребительского эротизма. Тем не менее, Кондо не теряет надежды на то, что гомерическим хохотом на выставках своих картин он способен пробудить в людях желание рассмотреть пародируемое снова.

Дурацкое, смешное, идиотское и ироничное в современном искусстве (будь это ирония к картине или ирония к публике) живёт ради очень простой вещи. Разоблачая напыщенное бормотание о «великом», стыдя истеблишмент и элиты за выхолощенный снобизм и бесчувственное повторение фонограмм из просветительских телепередач и выставочных каталогов, ирония пытается вдохнуть жизнь в эти холодные и бледные уста бродящих по ярмаркам фарисеев:

«Эй мистер, кончайте брюзжать! Давайте от души похохочем все вместе!»